Осознание и Понимание (Энтони де Мелло «Осознанность» Часть 47)
Но что же на самом деле подразумевает изменение себя? Я уже говорил об этом в нескольких словах, снова и снова, но сейчас я разберу это на отдельные составляющие. Во-первых, это осознание. А не усилие, не воспитание привычек, не обладание идеалом. Идеалы приносят много вреда. Всё время, пока вы сосредоточены на том, что должно быть, вместо того чтобы сосредоточиться на том, что есть, вы навязываете это «должное» текущей реальности, так и не поняв, чем же на самом деле является эта текущая реальность.
Позвольте мне привести пример осознания из моего собственного опыта консультирования. Ко мне приходит священник и говорит, что он ленив; он хочет быть более трудолюбивым, более активным, но он ленив. Я спрашиваю его, что значит «ленив». В былые времена я бы сказал ему: «Давайте-ка подумаем, почему бы вам не составить список дел на каждый день, а каждый вечер вычёркивать сделанное — это будет придавать вам хорошее ощущение; так вы выработаете привычку». Или я мог бы сказать ему: «Кто ваш идеал, ваш святой покровитель?» И если бы он назвал, скажем, святого Франциска Ксаверия, я бы ответил: «Посмотрите, как много работал Ксаверий. Вам нужно размышлять о нём, и это подтолкнёт вас к действию». Это один из способов решения проблемы, но, боюсь, он очень поверхностный. Попытки задействовать его силу воли, его усилия, не имеют долгосрочного эффекта. Его поведение, возможно, изменится, но сам он — нет.
Поэтому теперь я действую иначе. Я говорю ему: «Лень. А что это такое? Существует множество видов лени. Давайте послушаем, какой вид лени у вас. Опишите, что вы подразумеваете под ленью?» Он отвечает: «Ну, я никогда ничего не довожу до конца. Мне ничего не хочется делать». Я спрашиваю: «Вы имеете в виду, прямо с момента, как просыпаетесь утром?» «Да», — отвечает он. — «Я просыпаюсь утром и понимаю, что нет ничего, ради чего стоило бы вставать». «Тогда, возможно, вы в подавленном состоянии?» — спрашиваю я. «Можно и так сказать, — говорит он. — Я как будто замкнулся в себе». «А вы всегда были таким?» — интересуюсь я. «Ну, не всегда. В молодости я был активнее. Когда я учился в семинарии, я был полон жизни». «И когда же это началось?» — «Около трёх или четырёх лет назад». Я спрашиваю, не случилось ли чего-нибудь тогда. Он задумывается. Я говорю: «Если вам нужно так долго думать, значит, четыре года назад вряд ли случилось что-то из ряда вон выходящее. А как насчёт года, предшествующего этому?» Он отвечает: «В том году меня рукоположили». «А в год вашего рукоположения что-нибудь произошло?» — спрашиваю я. «Была одна мелочь — я не сдал выпускной экзамен по богословию. Это было немного обидно, но я уже справился с этим. Епископ планировал отправить меня в Рим, чтобы в итоге я преподавал в семинарии. Мне эта мысль нравилась, но из-за того, что я провалил экзамен, он передумал и отправил меня в этот приход. На самом деле, здесь была некоторая несправедливость, потому что…» Тут он начинает заводиться; в нём чувствуется гнев, с которым он так и не справился. Ему нужно пережить это разочарование. Бесполезно читать ему проповеди. Бесполезно давать ему идеал. Мы должны помочь ему встретиться лицом к лицу со своим гневом и разочарованием и достичь постижения всего этого. Когда он сможет пережить это, он снова вернётся к жизни. Если бы я дал ему наставление и рассказал, как много работают его женатые братья и сёстры, это лишь заставило бы его чувствовать себя виноватым. У него нет того самопостижения, которое могло бы его исцелить. Так что это первое.
Есть и другая важная задача — понимание. Неужели вы действительно думали, что это сделает вас счастливым? Вы просто предположили, что это принесёт вам счастье. Почему вы хотели преподавать в семинарии? Потому что хотели быть счастливым. Вы думали, что быть профессором, иметь определённое положение и признание сделает вас счастливым. Сделало бы? Здесь-то и требуется понимание.
Когда мы проводим различие между «я» и «меня», это очень помогает отделить себя от происходящего. Позвольте мне привести пример такого рода. Ко мне приходит молодой священник-иезуит; он замечательный, необыкновенный, одарённый, талантливый, обаятельный, располагающий к себе человек — всё в нём есть. Но у него была одна странная особенность. С прислугой он был настоящим тираном. Известно, что он даже нападал на них. Дело чуть не дошло до полиции. Всякий раз, когда его назначали ответственным за территорию, школу или что-то ещё, эта проблема всплывала снова. Он прошёл тридцатидневные духовные упражнения, которые мы, иезуиты, называем Терциатством, где он день за днём размышлял о терпении и любви Иисуса к обездоленным и так далее. Но я знал, что это не возымеет действия. Как бы то ни было, он вернулся домой и чувствовал себя лучше около трёх-четырёх месяцев. Кто-то сказал о большинстве духовных упражнений, что мы начинаем их во имя Отца и Сына и Святого Духа, а заканчиваем «как было в начале, ныне и присно и во веки веков. Аминь». После этого он вернулся на круги своя. И вот он пришёл ко мне на приём. В то время я был очень занят. Хотя он приехал из другого города в Индии, я не мог его принять. Поэтому я сказал: «Я собираюсь на вечернюю прогулку; если хотите присоединиться ко мне, пожалуйста, но другого времени у меня нет». И мы пошли гулять. Я знал его и раньше, и во время прогулки у меня возникло странное ощущение. Когда у меня появляется такое чувство, я обычно проверяю его напрямую с собеседником. Поэтому я сказал: «У меня странное чувство, что вы что-то скрываете от меня. Это так?» Он возмутился. Он сказал: «Что значит скрываю? Неужели вы думаете, я предпринял бы это долгое путешествие и пришёл просить у вас времени, чтобы что-то скрыть?» Я ответил: «Что ж, это было просто странное чувство, вот и всё; я подумал, что должен спросить вас». Мы пошли дальше. Недалеко от того места, где я живу, есть озеро. Я отчётливо помню ту сцену. Он сказал: «Может, присядем где-нибудь?» Я ответил: «Хорошо». Мы сели на невысокую стену, ограждающую озеро. Он сказал: «Вы правы. Я действительно кое-что скрываю от вас». И с этими словами он разрыдался. Он сказал: «Я собираюсь рассказать вам то, чего не говорил никому с тех пор, как стал иезуитом. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, и моя мать стала прислугой. Её работой было мыть уборные, туалеты и ванные комнаты, и иногда она работала по шестнадцать часов в день, чтобы заработать средства на наше пропитание. Мне настолько стыдно за это, что я скрывал это от всех и продолжал иррационально вымещать на неё и все сословие прислуги». Чувство стало переноситься. Никто не мог понять, почему этот обаятельный человек вёл себя так, но в тот момент, когда он увидел это, это проблемы больше никогда не возникало, никогда. С ним было всё в порядке.
