Духовный материализм и духовное избегание

Мы пришли сюда, чтобы изучать духовность. Я верю в подлинность этих поисков, но мы должны задаться вопросом об их природе. Проблема в том, что эго может обратить что угодно в свою пользу, даже духовность. Эго постоянно пытается присвоить и применить духовные учения для собственной выгоды. Учения воспринимаются как нечто внешнее, существующее отдельно от «меня», как философия, которой мы пытаемся подражать. Мы на самом деле не хотим отождествляться с учениями или становиться ими. Так что, если наш учитель говорит об отказе от эго, мы пытаемся имитировать отказ от эго. Мы создаём видимость, делаем правильные жесты, но на самом деле не хотим жертвовать ни одной частью нашего образа жизни. Мы становимся умелыми актёрами, и, притворяясь глухими и немыми к подлинному смыслу учений, мы находим некоторое утешение в том, что делаем вид, будто следуем по пути.

— ЧОГЬЯМ ТРУНГПА РИНПОЧЕ,
«Рассекая Духовный Материализм»[1]

Много лет назад, после выхода книги «На полпути к вершине горы» и моих лекций о бесчисленных формах самообмана в духовной жизни, о которых в ней говорится, я с нетерпением ждала времени, когда я буду писать книги о могущественных, эзотерических истинах, а не продолжать описывать препятствия на пути к истине.

В конечном счёте, однако, моя точка зрения изменилась, поскольку годами я работала с клиентами на терапии, которые были глубоко разочарованы своими духовными учителями, общинами и практиками. Она изменилась, когда я наблюдала, как со временем развиваются духовные учителя и общины, и я заметила, насколько похожи проблемы, с которыми они сталкиваются, независимо от традиции. Преподавая в передовой альтернативной магистратуре, я увидела, насколько широко распространена путаница в отношении духовного пути — в значительной степени из-за эгоцентричного понимания и применения духовных практик — а также из-за фундаментального недостатка доступных знаний о духовном пути.

Моя перспектива также изменилась, когда много лет спустя после публикации «На полпути к вершине горы» я пролистала книгу и обнаружила, что угодила в большинство ловушек, о которых писала, только на более тонком и незаметном уровне. Я постепенно смирилась с тем, что моя духовная практика и учения, которыми я могу делиться, возможно, никогда не выйдут за пределы тщательного и основанного на опыте исследования бесчисленных скрытых слоёв ложного восприятия и заблуждений, которые лежат внутри каждого из нас. Каждый новый уровень ложности обнажает более глубокий уровень ясности и духовной зрелости, который позволяет нам всё ближе подходить к истине нашего переживания с непоколебимой целостностью и устойчивостью. Именно благодаря всё более глубокому различению раскрывается ясность.

В 1973 году Чогьям Трунгпа Ринпоче, тибетский буддийский мастер, основавший Университет Наропы, опубликовал новаторскую книгу «Разрушая духовный материализм». Приехав на Запад учить буддизму в шестидесятые годы, во время духовного возрождения в западной культуре, он обнаружил, что обращается к духовным искателям, которые жаждали истины и были готовы с огромным рвением следовать духовной практике и знанию, но по необходимости тоже пребывали в замешательстве. Привнесение мощных медитативных практик и эзотерических буддийских знаний и методов в культуру, у которой не было основы для их поддержки, и в особенности — базового понимания работы эго, породило новый набор заблуждений и сложностей, которые Трунгпа Ринпоче намеревался прояснить. Он писал:

Правильно следовать духовному пути — это очень тонкий процесс; не стоит бросаться в него сломя голову. Существуют многочисленные боковые тропы, которые ведут к искажённой, эгоцентричной версии духовности; мы можем обманывать себя, думая, что развиваемся духовно, тогда как на самом деле мы укрепляем свою эгоцентричность с помощью духовных техник. Это фундаментальное искажение можно назвать духовным материализмом.[2]

Джон Уэлвуд, психотерапевт и давний ученик Чогьяма Трунгпы Ринпоче, ввёл термин «духовное избегание», чтобы обозначить конкретно психологическое измерение духовного материализма. «Духовное избегание, — пишет он, — это использование духовных идей и практик, чтобы обойти личные, эмоциональные «незавершённые дела», чтобы подкрепить шаткое чувство собственного «я» или чтобы принизить базовые потребности, чувства и задачи развития, — и всё это во имя просветления». 3 Таким образом, духовное избегание можно понимать как аспект духовного материализма, который конкретно описывает то, как духовные концепции и практики бессознательно используются, чтобы избегать, а не исцелять наши психологические раны и вызовы.

Я убеждена, что каждый серьёзный ученик на духовном пути, независимо от его или её религии или традиции, извлечёт пользу из понимания принципов духовного материализма и духовного избегания, не только теоретически, но и с точки зрения того, как эти механизмы действуют в их собственной жизни на всё более тонких уровнях. Ведь именно учась распознавать эти тенденции в себе, мы избегаем падения в иначе неизбежные духовные ловушки.

Одна из моих магистранток по трансперсональной психологии постоянно жаловалась, что мой акцент на теме духовного избегания на протяжении семестра был повторяющимся и скучным. Она настаивала, что поняла этот материал давно — что она далеко ушла от психологии, и её раздражает, что её снова заставляют её изучать. После того как я выдержала семестр её недовольного разочарования, сопротивления, гнева, проекций и утверждений, что на неё такие психологические механизмы не влияют, она сказала мне, что на самом деле является духовным учителем — тем, кто, по моей оценке, был явно не готов к своей роли!

Мы все сопротивляемся тому, чтобы видеть способы, которыми мы обманываем себя на духовном пути. Для эго, хотя и не для того, кем мы являемся на самом деле, смотреть в зеркало и видеть себя, переодетым в духовные одежды, — унизительно. И всё же мы позволяем себя обнажать ради большей свободы и чтобы стать более расширенными, осознавая, как мы ограничиваем себя во имя духовности.

Духовный материализм

Когда мы изучали тему духовного материализма, другая студентка моего курса по трансперсональной психологии, Дженис, подняла руку и сказала: «Я знаю, что меня очень тянет к духовной жизни, и меня что-то останавливает — это действительно крутая чёрная кожаная куртка, которую я купила в Италии. Я думаю, что если я действительно отдам себя духовной жизни, мне придётся отказаться от моей куртки, и я знаю, что это звучит смешно, но это действительно меня сдерживает».

Кожаная куртка Дженис была материальной собственностью, но у всех нас есть что-то — причина, собственность или что-то, что мы себе говорим, что мешает нам взглянуть на себя глубже, — что может удерживать нас от пути всю нашу жизнь. Для многих из нас, несмотря на наши самые лучшие намерения, наша собственная духовность становится ещё одним слоем тонкой брони, за которой мы укрываемся от более глубокой истины.

Джудит Лиф, близкая ученица Чогьяма Трунгпы Ринпоче, которая преподаёт на протяжении многих лет, описывает духовный материализм так:

Духовный материализм — это привязанность к духовному пути как к прочному достижению или собственности. Говорят, что духовный материализм труднее всего преодолеть. Используемый образ — это золотые цепи: ты не просто в цепях, ты в золотых цепях. И ты любишь свои цепи, потому что они такие красивые и блестящие. Но ты не свободен. Ты просто попал в большую и лучшую ловушку. Смысл духовной практики в том, чтобы обрести свободу, а не в том, чтобы строить ловушку, которая, возможно, имеет вид особняка, но при этом остаётся тюрьмой.[4]

Существует бесконечное множество способов, которыми может выражаться наш духовный материализм. На самом очевидном уровне духовность может быть и используется для зарабатывания денег, как мы говорили в Главе 1. Учитывая, что глобальная культура повёрнута в сторону материалистических ценностей так, как никогда ранее в истории человечества, неизбежно, что эта же этика проникнет и в наш подход к духовности. Мы живём в культуре, которая ценит накопление и потребление, и нам наивно предполагать, что просто потому, что мы интересуемся духовным ростом, мы отказались от своего материализма — или даже что мы обязательно должны были это сделать. Нет ничего плохого в том, чтобы иметь символ «Ом» на своей футболке или быть усердным практиком медитации, одновременно наслаждаясь заработком денег и большим бизнесом, но полезно исследовать, понимать и проверять свою целостность в отношении своего выбора. Духовный материализм — это не вопрос того, что у нас есть, а вопрос нашего отношения к этому.

Мы также используем духовность для обретения силы, престижа, признания и уважения и даже чтобы избежать собственных проблем. И мы неправильно используем самые учения, практики и все духовные вещи, которые мы делаем и думаем, чтобы увеличить нашу осознанность, чтобы избежать более глубокой близости с истиной, которую мы ищем. Мы используем наши практики, атрибутику и концепции для поддержки эго, а не истины. Даже монах на вершине горы может быть привязан к своим robes или чаше для подаяний как к способу создания ложного чувства духовной безопасности.

Эго хочет думать о духовности как о чём-то, что оно может «иметь» раз и навсегда, и тогда нам не нужно делать постоянную работу по присутствию и практике момент за моментом до конца нашей жизни. Эго создаёт целую идентичность вокруг своего духовного «я». Это часть того, что мы все делаем на духовном пути, но полезно научиться видеть это в себе.

Существует множество форм, в которых может проявляться духовный материализм:

• Духовное резюме относится к списку важных духовных людей, с которыми мы встречались, учились, проводили семинары. Иногда мы можем ловить себя на том, что пересказываем своё духовное резюме, чтобы произвести впечатление на себя или на кого-то ещё.
• Духовное рассказывание историй принимает форму пересказа narratives о наших духовных переживаниях. Хотя они могут быть интересными, мы часто прячемся за своими историями, чтобы защитить себя от уязвимости более глубокой человеческой связи.
• Духовный кайф часто проявляется в том, чтобы ходить от семинара к учителю, в красивые места, чтобы оставаться в состоянии вечного подъёма и избегать собственной тени, что является другой формой духовного избегания.
• «Дхармизация» относится к использованию духовного жаргона для объяснения нашей путаницы и слепых пятен и чтобы избегать отношений. Если мы дхармизаторы и кто-то говорит нам, что чувствует напряжение вокруг нас, мы можем парировать избитой фразой, например: «Это просто преходящее явление. Вообще-то, кто там есть, чтобы испытывать напряжение?»
• Духовные шопинг-туры характеризуются накоплением инициаций, посвящений и благословений от святых так, как другие коллекционируют автомобили, яхты и вторые дома. Нам нужно чувствовать, что мы всегда куда-то движемся — что мы становимся богаче и лучше. Некоторые люди бессознательно верят, что если они соберут достаточно духовных золотых звёздочек, чтобы стать просветлёнными, им не придётся умирать.
• Одухотворённое эго имитирует, часто очень хорошо, то, как, по его мнению, выглядит и говорит духовный человек. Оно может создавать вокруг себя сияние, научиться красноречивой духовной речи и действовать осознанно и отрешённо — и всё же в этом есть что-то очень нереальное. Я помню, как ходила на лекцию одного особенно известного духовного учителя. Он слишком старался действовать и говорить духовно — говорил глубокие вещи и носил определённую «знающую» улыбку — и всё же его послание было пустым от чувства и глубины. Его эго усвоило духовные учения, но он сам — нет.
• Пуленепробиваемое эго усвоило конструктивную обратную связь и встроило её в свою защитную структуру. Если кто-то делится мнением о нас, мы можем сказать: «Я знаю, кажется, что я ленив и эгоистичен, но на самом деле я просто практикую «бытие» и заботу о себе». Духовный учитель с пуленепробиваемым эго может оправдывать словесные оскорбления или финансовые вымогательства по отношению к своим ученикам, говоря, что он пытается «прорубиться сквозь эгоистичные механизмы» или учит их, что они должны научиться отдавать всё, что у них есть, Божественному. Проблема людей с одухотворённым и пуленепробиваемым эго заключается в том, что они чрезвычайно скользкие, и их трудно поймать, — и особенно трудно увидеть, как этот духовный защитный механизм действует внутри нас самих.

Важно понимать, что духовный материализм в меньшей степени относится к «чему», а в большей — к «как» нашего отношения к чему-либо — будь то учитель, новый наряд для йоги или концепция. Это не вопрос богатства или денег, а скорее отношения. Я встречала множество садху, или святых людей, в Индии, которые живут как отрёкшиеся от мира нищие, но размахивали кулаками передо мной, когда считали, что пожертвование, которое я им дала, было недостаточным. Привязанность других к посоху паломника, который они несли, была такой же горделивой, как и у многих байкеров к их ценным Harley-Davidson. По мере того как мы проникаем глубже в слои нашего собственного восприятия, мы обнаруживаем, что происхождение всех форм духовного материализма покоится в уме. Мы обнаруживаем, что можем относиться к информации, фактам и даже глубокому пониманию таким образом, что это препятствует проявлению более глубокой мудрости. На этом самом тонком уровне, где даже само знание становится барьером для мудрости, наш меч различения — глубокое желание ясно видеть себя и готовность принимать обратную связь от других — может прорезать нашу путаницу.

Духовное Избегание

Психолог Джон Уэлвуд привлёк внимание западной публики к концепции духовного избегания как к способу помочь людям понять, как эго может и действительно присваивает духовные идеи и практики, пытаясь обойти, а не проработать, раненые, запутанные и даже повреждённые аспекты нашей психики. Духовное избегание действует на всех уровнях духовного развития, от начинающих искателей до продвинутых йогов и духовных мастеров. Доступ к духовной истине, когда он не интегрирован, является очень опасным оружием, главная опасность которого заключается в том, что мы можем эффективно обмануть себя, заставив поверить, что мы более реализованы, чем есть на самом деле, и упустить более глубокую возможность, которая нам доступна. А если мы находимся у власти, мы, вероятно, принесём это заблуждение другим людям.

Эгоический ум — это высокоинтеллектуальный механизм, и мы не должны недооценивать его крайнюю изобретательность и абсолютную эффективность, с которой он выполняет свою задачу по затемнению распознавания нашей deeper nature, таким образом защищая свою идентичность. В своей управленческой функции эго оберегает нашу безопасность и организует нашу жизнь, работу и семьи — и оно способно создавать и разрушать цивилизации. Одна из целей всех эзотерических духовных традиций — освободиться от власти эгоистической идентификации и доминирования, и всё же мы должны осознавать, что по большей части именно этот же эгоический механизм управляет нами и направляет нас по духовному пути.

Это означает, что те из нас, кто глубоко серьёзно относится к духовной практике, оказываются в подлинной дилемме; ибо именно то самое эго, которое мотивирует и поддерживает большую часть нашего духовного направления и практики, также должно быть тщательно изучено и проработано. В то время как душа переживает величие осознания своей deeper nature, эго одновременно переживает возможность подлинной трансформации как буквальную угрозу смерти. В своей великой intelligence эго присваивает язык и концепции истины и трансформации, чтобы гарантировать, что эта трансформация не произойдёт, но делает это во имя истины. Его собственная защитная структура, описанная ранее как одухотворённое эго, состоит из концепций, идей и даже бессознательно сфабрикованных имитаций духовных аур, энергий и озарений. Это та область, которую затрагивает принцип духовного избегания; из-за тонкости его выражения, это концепция, которую лучше всего понимать через примеры, несколько из которых я приведу в оставшейся части этой главы.

Если всё это иллюзия, то почему я должна работать над своими проблемами с мамой и папой?

Мы не можем предполагать, что просто потому, что у нас были глубокие переживания духовного озарения или устойчивые прозрения, все аспекты нашей психологии были затронуты нашим осознанием. Велик соблазн представить себе это, но это редко бывает так. Наше возросшее осознание, конечно, может влиять на нашу психологическую динамику, предлагая нам более широкую перспективу на нашу обусловленность или давая нам смелость пойти глубже в то, что всё ещё не освещено внутри нас. Но редко повышенное осознание заменяет необходимую и смиряющую задачу научиться чувствовать и переваривать нашу собственную психологическую боль или суровые испытания взаимодействия с человеческими отношениями, ненавистью к себе, стыдом, сексуальностью и близостью с другими. Духовное прозрение может, но часто не проникает в психологическую обусловленность. Когда мы не научились управлять своей психологией, наша психология будет продолжать управлять нами.

Многие из нас бессознательно пришли к духовной жизни как к способу превзойти болезненные страдания, оставшиеся от нашей детской обусловленности. И, действительно, подлинная преобразующая работа может, должна и во многих случаях помогает облегчить эти страдания. Учась тому, как функционирует обусловленность ума, мы обретаем растущую способность наблюдать и отождествляться с его непрестанным повторением мыслительных шаблонов и видеть, что мы есть нечто иное, чем наше воспринимаемое отождествление и знакомая история. Но существует очень тонкая грань между практикой необходимого процесса не-привязанности и попаданием в ловушку невротического отстранения от жизни, которое больше является защитным механизмом, основанным на страхе, чем выражением духовной ясности.

Однажды я пошла послушать выступление американского дзенского роси. Он был почитаемым и уважаемым учителем в своём сообществе, и мы ожидали услышать классическую «дхарма»-лекцию о дзенских учениях, но он рассказал нам другую историю. Он практиковал интенсивную дзен-медитацию в течение тридцати лет, часто проводя сессины по несколько недель или месяцев подряд, и постепенно он стал очень искусен в успокоении ума, отстранении от своих мыслей и наблюдении за множеством точных ритуалов, которые являются частью практики дзен. Затем его жена ушла от него, и он оказался в состоянии такой глубокой скорби и затяжной депрессии, что даже его практики не могли ему помочь, и он начал исследовать своё собственное личное прошлое.

В детстве оба его родителя работали, и он проводил долгое время в одиночестве. У него были трудности с заведением друзей, и он вспоминал, что проводил часы, сидя в качалке своей матери, уставившись в стену, потерянный в своём собственном внутреннем мире. В детстве он научился использовать своё дыхание, чтобы успокоить огромную тревогу и одиночество, которые он чувствовал ночью. Он поделился с тремя сотнями людей, собравшихся на его беседу, что его успех как учителя дзен в значительной степени был функцией бессознательного перенаправления защитных структур, которым он научился в детстве. К счастью для него, его раны нашли конструктивный выход, приведя его на путь дзен, но его практика также поддерживала его в избегании огромных областей его психики, которые нуждались во внимании и которые в конечном итоге привели к разрушению его брака. Помощь, в которой он нуждался в этом аспекте своего преобразующего процесса, он нашёл в психотерапии, а не в медитации.

Эгосинтонный относится к тем моделям поведения и установкам, которые совместимы с нашей уже существующей эгоической структурой и склонностями. Полезно исследовать, как выбранные нами практики являются эгосинтонными с нашими личностями и как наш подход к духовности может поддерживать нас в избегании важных областей бытия, которые нуждаются во внимании. Например, используем ли мы нашу практику медитации, чтобы убежать от жизни или стать более близкими к ней? Используем ли мы духовные концепции, чтобы избежать чувств или чтобы помочь нам чувствовать более глубоко?

В 2002 году я опубликовала статью под названием «Дзен-бойфренды»[5] — термин, который относится к мужчине, который «искусно использует духовные практики и идеалы, чтобы избежать трудностей и требований подлинной человеческой связи с интимным партнёром». Типичный диалог с дзен-бойфрендом может включать что-то вроде следующего, что произошло, когда мой парень, которого мы назовём Дживаном, вернулся из Индии, веря, что он просветлён.

«Я искренне верю в недвойственность», — сказал мне Дживан. «Мы все едины. Я чувствую это сейчас».
«Что именно это значит?» — спросила я.
«Это значит, что ты или я не существуем отдельно от любого одушевлённого или неодушевлённого объекта. Нет разделения».
«И всё же, ты на самом деле не слушаешь меня», — сказала я ему. — «Мне нужно, чтобы ты был действительно здесь, а не таким отстранённым».
«Но кто это «ты», который хочет тусоваться с этим «мной»?»
«Чёрт возьми, Дживан, я — это я, а ты — это ты».
«Нет разницы, так что мы никогда не можем быть по-настоящему одни или врозь. Всё одно и то же», — парировал он.
«Ты несёшь чушь».
«Кто это «я», который несёт чушь?»
«Ты!»
«А кто злится?» — настаивал он.
«Я злюсь!»
«Посмотри мне в глаза. Что ты видишь?» — продолжил он.
«Тебя».
«Вглядись глубже. Что ты видишь теперь? Разве ты не видишь себя? Разве ты не видишь всё?»
«Я вижу одинокого человека, который думает, что он просветлён», — сказала я ему наконец. — «Я хочу иметь интимные отношения, и, честно говоря, я лучше буду тусоваться с самой собой, чем с кем-то, кто думает, что он никто».

Дживан в итоге пошёл на терапию, чтобы поработать над своими проблемами с матерью, а я продолжила работать над проблемами с отцом, которые продолжали привлекать меня к мужчинам, которые были эмоционально недоступны, но взаимодействие, которое спровоцировало наш разрыв, характеризовалось классическими психологическими защитными механизмами, первоначально описанными Зигмундом Фрейдом, — включая вытеснение, отрицание, рационализацию, изоляцию и расщепление. Мы просто позаимствовали одеяние духовных истин, чтобы защитить себя от уязвимости, присущей человеческим отношениям.

В худшем случае наше духовное избегание потенциально может отменить или разрушить эффекты усилий, которые мы вложили в нашу духовную практику. Так было с Мерседес, испанкой, которую я знаю, которая выросла в маленькой фермерской деревне на юге Испании. Отец Мерседес подвергал её и её сестру физическому, сексуальному и словесному насилию, когда они были молоды, а её мать была неуверенной и пассивной, никогда не защищая своих детей. Когда Мерседес было девятнадцать, она прочитала о медитации в книге. Вскоре после того, как она начала экспериментировать с практиками, у неё начались мощные переживания изменённых состояний сознания. Никто в её домашнем окружении не мог понять её, поэтому она уехала жить в ашрам в северной Индии.

Оказавшись в Индии, Мерседес предприняла интенсивный курс духовной практики, который длился более двух десятилетий под руководством небольшого числа могущественных учителей. Среди тысяч духовных искателей, которых я встречала и опрашивала, возможно, никто не практиковал с такой дисциплиной, пылом и энергией, как Мерседес, которая выполняла духовные аскезы, служение, повторение мантр и режимы созерцания, которые обычно предпринимают только великие реализованные существа. Она пережила великие состояния просветления и была почитаема всеми, кто её знал.

Возможно, единственной трудностью, которую Мерседес не предприняла, была встреча с призраками прошлого, которые она оставила позади, никогда не оглядываясь, сосредоточив все свои энергии на своих духовных практиках. Много лет спустя её практики, в течение короткого периода времени, Мерседес пережила несколько трудных событий, включая смерть всех её основных учителей и её матери. Когда ещё один учитель, который взял Мерседес под своё крыло в этот уязвимый период, внезапно умер, Мерседес пережила шизофренический срыв. Она полностью замкнулась, перестала говорить и мыться, и оставалась в состояниях бессознательности и отчаяния неделями, опасно истощённая и больная. Когда люди пытались помочь ей, она становилась агрессивной и сообщала, что находится в глубоких состояниях духовного единства и не хочет, чтобы её беспокоили. В конечном итоге Мерседес пришлось госпитализировать и лечить от психоза и депрессии, однако она оставалась незаинтересованной в продолжении терапевтической работы.

Интересно отметить, что детское насилие часто приводит к необычайной духовной чувствительности и осознанности. Необходимость сбежать из своего непосредственного окружения часто побуждает маленьких детей исследовать свой внутренний мир и открывать области сознания, которые являются более мирными и безопасными. Фактически, для многих духовных искателей именно дисфункциональность их неблагополучных семей и раненых психик пробуждает их от духовной спячки современной культуры. Мотивированные своей неспособностью эффективно отрицать боль, которая пронизывала их психики и семьи — боль, которая пульсирует через всю современную культуру, — они побуждаются задавать более глубокие вопросы в жизни.

Парадоксально, но детская травма и даже растущая тревога и опасность современной культуры могут быть великим даром, который пробуждает нас индивидуально и коллективно к более глубокой возможности. Но если, однажды встав на путь, мы в конечном счёте не решим эти проблемы, либо наша духовная реализация будет неполной и, возможно, искажённой, либо непроработанные проблемы вернутся и потребуют нашего внимания, часто в крайне неудобные времена.

Духовное избегание в новых религиозных движениях

Духовное избегание — это не феномен, ограниченный отдельным лицам; он затрагивает целые духовные сообщества и традиции. Последнее десятилетие стало свидетелем эпидемического роста распространённости духовного избегания в западных духовных движениях. Ощутимое усиление напряжения, депрессии, страха, поверхностности и материализма можно почувствовать по всему миру, а также вялотекущую коллективную панику и желание найти быстродействующие, доступные решения, которые предлагают панацею для нашего замешательства и боли. Эта настоятельная потребность найти облегчение отражается не только в популярности определённых духовных движений, но и в том, как мы думаем и говорим о духовности. Есть ощущение, что жизнь движется так быстро, что мы должны найти техники, которые не требуют вложения времени, практики, дисциплины и долгосрочной приверженности. Как сказал мне один из моих молодых студентов-психологов, который сопротивлялся практике медитации, которую мы делали в начале каждого занятия: «Я ищу быстрое решение, и мне очень ясно, что медитация этого не предоставит».

Движение Нью Эйдж полно таких тенденций, с большей частью его фокуса на трансценденции, вознесении и том, что мой друг-писатель Хорхе Феррер называет «сердечная-чакра-и-выше» духовностью. В то время как большинство традиций и практик Нью Эйдж основаны на объективных истинах, реалии, которые они представляют, часто были избирательно выбраны, чтобы включить только приятные истины. Существует полный спектр семинаров, подходов и учителей, которые учат людей прикасаться к небесам ценой потери их связи с землёй и с самыми практическими аспектами человеческого опыта. Люди движутся к свету, будучи не готовыми спускаться в тёмный, мутный осадок их собственных эмоций и трудностей в отношениях. Результатом является неукоренённая, частичная и перекошенная версия духовного осознания.

С одной стороны, конечно, полезнее для людей улетать на радугах и кристаллах, чем принимать метамфетамин, и с чисто практической точки зрения, правда в том, что большинство людей не готовы принять дисциплину, приверженность и искренность, которые требует подлинная трансформация. С другой стороны, популярность таких движений порождает большое замешательство в современной культуре относительно того, что духовность действительно может предложить, как искренним искателям, так и любопытным наблюдателям.

Другой пример того, как духовное избегание может повлиять на целое духовное сообщество, находится в том, что обычно называют нео-Адвайтой, или движением сатсанга, которое становится всё более популярным во всём мире. За редкими исключениями, многие учителя этого подхода — которые часто утверждают, что они не учителя, потому что нет никого, чтобы учить или кого учить — предлагают временный опыт чистого сознания и не-разделения, который переживается их последователями как очень мощный. Многие учителя в этом движении не пропагандируют духовную практику и дисциплину, а во многих случаях избегают её, говоря своим последователям, что стремящаяся природа веры, что нам нужно что-то делать, а не просто быть, выводит нас из настоящего момента.

Ещё раз, такая философская позиция неопровержима, и всё же, наблюдая как за учениками, так и за учителями в этих движениях на протяжении более двух десятилетий, я не была впечатлена широко распространёнными результатами этих подходов с точки зрения духовной зрелости и различения. Один результат этого нового духовного движения заключается в том, что оно оставило тысячи, если не десятки тысяч людей, верящих, что они просветлены — во многих случаях они отправляются учить других тем же техникам задолго до того, как они готовы для такой ответственности. Поскольку большинство из них не называют себя учителями, и уж точно не гуру, они не принимают адекватной ответственности за динамику и проекции, которые возникают в их сообществах, всегда возвращаясь вместо этого к точке, что всё это просто игра ума.

Я слышала сотни историй, похожих на ту, что я рассказала о своём дзен-бойфренде Дживане — истории об интимных отношениях, которые пошли наперекосяк, потому что один из партнёров постоянно использует концепции и жаргон просветления, чтобы избегать близости и самых реальных трудностей, которые подразумевают человеческие отношения. Подходы, такие как нео-Адвайта и многие нью-эйдж духовности, полны склонности к духовному избеганию и стали настолько популярными, что они фактически искажают наше западное коллективное понимание просветления и подрывают возможности для подлинной духовной зрелости.

В конце 1990-х я пошла послушать лекцию Рам Дасса, бывшего профессора Гарварда и автора книги «Будь Здесь и Сейчас», одной из самых влиятельных духовных книг, когда-либо опубликованных на Западе. Его книга описывает откровения, которые были запущены его встречей с его гуру, Ниим Кароли Баба, и его мощные учения о важности пребывания в настоящем моменте. Более чем за тридцать лет, прошедших с момента публикации той книги, Рам Дасс проделал замечательный и смиряющий путь, включая недавний инсульт, и стал близко знаком со своими собственными склонностями к духовному избеганию, который он называл «вертикальной шизофренией».

В тот вечер очень искренний молодой духовный искатель поднял руку и спросил Рам Дасса, считает ли он все ещё, что практика «быть здесь сейчас» является высшим идеалом, к которому следует стремиться. С большой теплотой Рам Дасс сказал молодому человеку, что он все ещё согласен с этой философией «будь здесь сейчас» на сущностном уровне, но его понимание того, на что ссылается «сейчас», расширилось, чтобы включить необходимость быть присутствующим со всеми уровнями его опыта, включая болезненные эмоции, межличностные человеческие трудности и страдание самой земли и её граждан и лидеров. Он сказал, что теперь верит, что мы должны научиться быть присутствующими со всем, что существует здесь и сейчас, не исключая ничего. Чтобы происходил подлинный духовный рост, мы должны понимать, что даже приверженность пребыванию в настоящем моменте может использоваться как средство избегания.

Когда духовные учителя не разобрались со своими проблемами

Возможно, ни в одной области духовной культуры мы не испытываем воздействие духовного избегания так сильно, как в сфере духовных учителей. Для большинства из нас тонкие способы, которыми мы обходим наши психологические механизмы, влияют только на наш собственный процесс интеграции и, возможно, на тех, кто близок нам. Однако, когда мы выполняем любую учительскую функцию, затемнённые области в нашем психологическом осознании становятся глубоко переплетены с нашим распространением учений и могут привести к замешательству — даже к большому вреду — для тех, на чьи жизни мы влияем.

Подавляющее большинство духовных скандалов являются результатом того, что духовные учителя имели определённую степень реализации в некоторых областях, но оставались несбалансированными в своём психологическом или сексуальном развитии. В моём собственном исследовании на протяжении многих лет у меня была возможность говорить, консультировать и получать подробные отчёты от духовных искателей по всему миру, на которых повлияло духовное избегание в их учителях. Я также знала несколько случаев людей, которые когда-то считали себя просветлёнными и выполняли учительские функции, но позже отрекались от себя, когда признавали, что они не готовы быть духовными учителями.

Как правило, самые пагубные поступки, которые учителя совершают в отношениях со своими учениками, могут быть прямо прослежены к психологическим ранам и слепым пятнам, являющимся результатом детской травмы, насилия или неоптимального воспитания. Эти нерешённые раны выражаются в первую очередь через искажённые отношения с сексуальностью, властью или деньгами, и раздутое чувство их собственной реализации. В некоторых случаях последствия учителя, который обошёл свою собственную психологическую работу, проявляются в массовых скандалах, в которых общины разваливаются, следуют судебные иски и — в самых крайних случаях — совершается индивидуальное или групповое самоубийство. Часто проявления являются более тонкими и постепенными, проникая в психику как необнаруженный рак, который обнаруживается только после того, как был нанесён большой, а иногда и непоправимый ущерб.

Обсуждение философа Кена Уилбера о линиях развития может помочь нам понять, как кто-то может иметь высокую степень реализации в одной или нескольких областях, но оставаться сильно неразвитым в других. Уилбер объясняет, что развитие происходит по отдельным линиям, или потокам, включая, но не ограничиваясь, мораль, потребности, аффект, межличностные способности, познание, сексуальность, мотивацию и самоидентификацию. У любого данного человека некоторые из этих линий могут быть более развиты, а другие менее; таким образом, человеческое развитие — это неравномерный процесс. Уилбер пишет: «Эти линии «относительно независимы», что означает, что по большей части они могут развиваться независимо друг от друга, с разной скоростью, с разной динамикой и по разному графику. Человек может быть очень продвинутым в одних линиях, средним в других, низким в третьих — всё одновременно.»[6]

Многие духовные скандалы возникают, когда учителя демонстрируют неравномерное развитие в отношении сексуальных вопросов, что может быть дополнительно осложнено межкультурными факторами, связанными с тем, когда восточные учителя пытаются пересадить свои традиции в западную почву. Существуют бесчисленные истории, прошлые и настоящие, о духовных скандалах, связанных с тибетскими буддийскими монахами или индийскими мужчинами-йогами, которые были воспитаны в монастырских средах или в культурах, чей культурный отпечаток для мужско-женских отношений не подготовил их к сексуально соблазнительным, красивым женским ученицам, с которыми они столкнулись на Западе. Они оказались обманывающими своих учениц и притворяющимися, что на самом деле у них не было многочисленных связей. Эти восточные учителя могут оправдывать свою сексуальную распущенность как «инициации» или утверждать, что они практикуют «тантру», вместо того чтобы быть честными с собой и своими учениками и признать, что они исследуют свою собственную сексуальность или не могут контролировать свой сексуальный импульс.

Проблема не в том, что люди, служащие в учительских функциях, не интегрированы на каждом уровне; ожидать, что это будет правдой для других или себя, нереалистично. Вред приходит, когда учителям не хватает способности или готовности исследовать себя с безжалостной само-честностью на каждом уровне их опыта и адекватно оценить, могут ли их слабости навредить другим и какими способами. Притворство, что они более развиты, чем они есть на самом деле, является большой медвежьей услугой для себя и своих студентов.

Другое явление, которое возникает, когда духовные учителя не разобрались со своими психологическими узлами, — это тенденция привлекать студентов с похожим набором проблем. Так же как и в интимных отношениях в общем, похожие качества имеют тенденцию притягиваться друг к другу. Поэтому довольно часто, что те области психологии учителя, с которыми он или она не примирился, соединяются с похожими тенденциями в ученике. Развивается тип духовной созависимости, называемый взаимной соучастностью. (Эта тема была введена в Главе 1.) Слабость в психологии ученика играет на слабость в психологии учителя, и наоборот.

Я могу проиллюстрировать, как это работает, из моей собственной жизни. Когда я начала мой духовный поиск в позднем подростковом возрасте, я обнаружила, что меня снова и снова привлекали старшие мужчины-учителя, которые были сильными личностями, но которые не справились со своими собственными психологическими проблемами в отношениях с властью, авторитетом и манипуляцией. Снова и снова я обнаруживала, что воспроизвожу аспекты моих отношений с моим отцом, которые я не разрешила, что приводило меня в очень неудобные, иногда скандальные ситуации, которые я сама помогла создать. Я становилась бесконечно разочарованной в моих учителях и снова и снова страдала от прошлых травм, которые я продолжала воспроизводить в своей духовной жизни. В конце концов, динамика повторялась достаточное количество раз, что я наконец сказала себе: «Это не могло бы происходить снова и снова, если бы это не отражало что-то во мне самой». В тот момент я стала очень серьёзно относиться к своей собственной психологической работе и начала мои формальные занятия по психологии.

Этот самый же феномен духовного избегания находит свой путь в динамику целых духовных сообществ. Конечно, все сообщества будут в некоторой степени отражать коллективное психологическое расположение их членов, но некоторые сообщества страдают от более толстого, более сложного набора дисфункциональных динамик, чем другие. Могут быть невысказанные соглашения, что это нормально — физически hurt других во имя учений, или что ничего из того, что учитель (в спроецированной роли Мамочки или Папочки) говорит или делает, не может быть подвергнуто сомнению, или что авторитет иерархии в сообществе не может быть оспорен. Любое количество нездоровых семейных динамик может проявиться в сообществе вокруг учителя, и неизбежно, что некоторая степень дисфункции возникнет. Вопрос в том, можем ли мы принести осознание к этой тенденции к дисфункции, которая существует во всех духовных сообществах, и развить различение по отношению к тем, с кем мы сталкиваемся и кого нас привлекает, чтобы мы могли принимать мудрые решения относительно нашей степени участия в них.

Когда духовная группа заявляет, что не верит в психологию — особенно если она поверхностно отвергает психологию во имя истины, предполагая, что это может быть майя, невежество или эго — группа более склонна впасть в коллективные аспекты духовного избегания, включая взаимную соучастность и духовную созависимость. Когда роль психологии отрицается или недооценивается, люди внутри сообщества не будут работать, чтобы понять свой собственный вклад в психологическую дисфункцию сообщества. Это не означает, что этого не происходит, только то, что это не исследуется.

Наконец, рассмотрение духовного избегания среди учителей должно признать, что на очень практическом уровне нереалистично ожидать, что каждый, кто функционирует как духовный учитель, будет полностью интегрирован на психологическом уровне. В мире существует большая потребность в духовной помощи, и не хватает совершенных, интегрированных человеческих существ, чтобы решить задачу, стоящую перед нами. Я слышала много историй о больших потрясениях, которые возникают в духовных сообществах, когда учитель испытывает супружеские проблемы, переживает депрессию или болезнь или проходит через особенно трудный аспект его или её собственного человеческого развития. Такие ситуации часто активируют страхи внутри нас на очень глубинном уровне, не так уж отличающиеся от шока ребёнка, услышавшего, что его родители разводятся, или осознавшего, что у родителя есть слабости и он не знает всего. Эти психологические потрясения порождают вопросы, такие как: «Может ли мой учитель помочь мне пройти через мои самые трудные жизненные испытания, если он или она не смогли справиться с своей собственной жизнью?» или «Воплощает ли мой учитель на самом деле то, чему он или она учит?»

Это не вопросы, на которые легко ответить, но такие проблемы действительно возникают, и мы должны иметь с ними дело. Учитывая времена, в которые мы живём, когда почти никто, включая подлинных и могущественных учителей, не был воспитан в здоровой и сбалансированной среде ни дома, ни в его или её культурном, политическом и образовательном климате, даже искренние учителя будут иметь слепые пятна. Наша озабоченность должна быть в том, квалифицирован ли данный учитель работать с нами на том уровне, на котором мы согласились работать вместе. Мы должны оценить, как честно и ясно, как мы можем, мешают ли личные психологические трудности наших учителей их способности учить нас эффективно. Часть этой оценки, которая, по общему признанию, очень трудна, учитывая глубоко интимную и уязвимую природу отношений ученика и учителя, включает распознавание, имеют ли наши собственные психологические слабости тенденцию вступать в сговор с таковыми учителя. Эта тема будет далее рассмотрена в Главе 11, «Вопрос об учителе».

Те из нас, кто посвятил себя духовному пути, оказываются на бесконечном путешествии, в котором каждый уровень расширения и осознания, которого мы достигаем, сопровождается новыми уровнями сложности. И всё более тонкие уровни самообмана возникают по мере того, как мы постепенно движемся к стабилизации себя во всё более интегрированной перспективе. Понимая это, важность взращивания различения становится необходимостью, а не роскошью.

Важно помнить, что духовный материализм и духовное избегание будут возникать как неотъемлемая часть духовного пути. Понимание их механизмов и обучение распознаванию их, когда они возникают, — это то, как мы защищаем себя от падения в их ловушки. Избегание этих ловушек позволяет нам двигаться вперёд на наших соответствующих путях с последовательностью и целостностью. Духовная жизнь есть, среди прочего, постоянное откровение о том, чем духовная жизнь не является.

Нет записей