Лонавла (Карлос Дж. Валлес “Овладевая Садханой” Часть 1)

Дорогой Карлос,

Я нашёл твоё письмо к моему секретарю и забрал его, чтобы ответить тебе лично. Я в полном ВОСТОРГЕ от того, что ты приедешь в Лонавлу на апрельские курсы обновления «Садханы». Я планирую проработать с группой свои последние идеи, и я рад, что ты будешь там. Из твоего же потока «Садханы» приедут Лила и Джо Пули, и, возможно, Исабель Альварес тоже. Ты, наверное, знаешь некоторых других, и в любом случае у вас у всех будет общая основа «Садханы». Впервые у тебя будет хорошая комната и новое здание — всё это благодаря трудам Марио. Приезжай, настроившись на хорошее времяпрепровождение.

С любовью,
ТОНИ

Это письмо меня тронуло. Я некоторое время держал его в руке, не отрывая глаз от слова «В ВОСТОРГЕ», напечатанного заглавными буквами на знакомых шрифтах его портативной электронной пишущей машинки «Canon». Я ехал в Лонавлу ради собственных нужд, но друг, обладавший даром заставлять каждого чувствовать себя кем-то особенным в его присутствии, дал мне почувствовать себя желанным гостем ещё до моего приезда. Многие мужчины и женщины на разных континентах чувствовали, что у них были особые отношения с Тони, и они были абсолютно правы. Его цепкая память, его тёплая непосредственность и, прежде всего, его коренное умение жить настоящим так, как будто ничего другого не существовало и никогда не будет существовать, — придавали его общению с любым человеком такую глубину и теплоту, которые надолго сохранялись в благодарной памяти.

Мы с Тони кратко встречались в Винаялае и Пуне во время нашей учёбы, и, хотя наше общение ещё не было близким, его было достаточно, чтобы связать в моём сознании имя Тони де Мелло с ощущением радостной свежести и заставить меня мгновенно откликнуться годы спустя. Я был уже священником и активно работающим профессором, когда случайно прочёл в «Новостях бомбейских иезуитов», что отец Тони де Мелло предлагает провести тридцатидневный закрытый ретрит для всех желающих иезуитов, молодых или старых. Я написал в тот же день, и он перезвонил мне междугородним звонком из Бомбея в Ахмадабад, чтобы сказать, что рад моему приезду. Он узнал от отца Кальвераса в Испании об изначальной цели и методе «Духовных Упражнений» и был полон рвения и энтузиазма, характерных для всего, что он делал, стремясь поделиться с другими радостью своего открытия, доказанной действенностью этого выдающегося средства духовного обновления.

Уже тогда у него были недоброжелатели. Я остановился на день в Бомбее по пути в Кхандалу, где должен был проходить ретрит, и один старший иезуит, настоятель одной из местных общин, узнав, куда я направляюсь, проявил дурной вкус, сказав мне довольно резким тоном: «Да, это всё, что Тони когда-либо будет делать: болтать, болтать и болтать. Лишь бы у него была публика, чтобы его слушать, и он счастлив; а раз он не может получить это здесь, он и организовал этот ретрит. Вообрази! Двадцать иезуитов слушают его целый месяц! Разве это не рай для него? Поезжайте, если должны, но вы попусту тратите своё время». Я почувствовал печаль и гнев по отношению к этому брюзжащему старику, который не мог вынести первоначального успеха своего младшего собрата по ордену. Зависть сильно распространена среди тех, кто сам чего-то достиг, и Тони пришлось испытать на себе её основной удар на протяжении всей его жизни. Успех всегда даётся дорогой ценой.

Опыт в Кхандале привёл к тому, что я оказался вовлечён в движение «Долгих Ретритов». Тони находил людей, которые приглашали меня проводить для них Долгие Ретриты, а затем уговаривал меня принять приглашение. Так я стал использовать летние (май) и праздничные каникулы Дивали (октябрь) в университете, чтобы из года в год проводить Долгие Ретриты по всей Индии. Это было чрезвычайно плодотворное занятие для меня самого и, я надеюсь, для других тоже. Годы спустя, во время соборно отслуженной Евхаристии в день рождения Тони, на которой я присутствовал, он взглянул на меня и сказал: «Одна из вещей, которой я счастлив, — это то, что я вовлёк Карлоса в движение Долгих Ретритов. Это вовлечение принесло с собой, всегда по инициативе Тони, и освежающий опыт харизматического движения, которому я обязан одними из самых духовно счастливых лет в моей жизни. В конце концов, накал этих двух великолепных, но, по необходимости, преходящих движений пошёл на убыль, и я оказался в поиске новых путей для своего духа. Тони, всегда бдительный и всегда находящийся в движении в поисках новых духовных приключений (он любил называть себя «перекати-поле»), начал курсы «Садханы» в колледже Де Нобили в Пуне. Садхана — это санскритское слово, которое можно приблизительно перевести как «духовный путь» или «духовная практика», и которое стало неразрывно связано с работой и личностью Тони. Когда один нетерпеливый вопрошающий спросил моего друга: «Скажи мне раз и навсегда, что такое эта Садхана!» — мой друг ответил: «Садхана — это Тони, а Тони — это Садхана».

Примерно в то же время мой ректор (не кто иной, как отец Джо Айспун, который позже присоединился к Тони в составе сотрудников Института Садханы в Лонавле и стал его религиозным настоятелем) сказал мне: «Ты знаешь, что Тони сейчас проводит эти курсы Садханы в Пуне. Ты очень много общаешься с молодыми иезуитами, и мне важно, чтобы они получали верное вдохновение и руководство. Ты мог бы помочь в этом деле, и, чтобы лучше тебя к нему подготовить, я подумал отправить тебя на курс Садханы. Я говорил с Тони об этом, и он сказал мне, что найдёт для тебя место на любом курсе, который ты захочешь посетить. Теперь у тебя есть выбор. Сейчас у них есть «мини-Садхана» — всего один месяц, и «макси-Садхана» — которая длится полных девять месяцев. Я знаю, что ты занят преподаванием в университете, поэтому выбор за тобой, даже решай — ехать или нет вообще. Но я буду рад, если ты съездишь хотя бы на короткий». Мы с Джо дружили ещё со времён Испании, поэтому я позволил себе ответить ему цитатой из Евангелия: «Джо, мы столько лет вместе, и ты ещё не знаешь меня? Ты хорошо знаешь, что для меня не бывает «мини». Я никогда не делаю что-либо наполовину. Либо я делаю всё целиком, либо не делаю вовсе. Никаких мини-Садхан для меня. Запиши моё имя на «макси» в этом же году». Я взял творческий отпуск от университетского преподавания и отправился в Пуну, полный нетерпения.

Тони почувствовал моё нетерпение и с самого начала принялся его усмирять. На первой встрече с группой он объявил, что занятия будут начинаться в десять — «Ну, скажем, «примерно в десять», чтобы сохранить неформальность» — что не будет твёрдой программы, и мы будем продвигаться вперёд, ориентируясь по ощущениям. Я возразил со всем весом, который давало мне звание самого старшего в группе: «Тони, я ценю своё время, я пошёл на большую жертву, приехав сюда, и я хочу знать, что я буду делать эти девять месяцев. Мне нужна чёткая программа и фиксированное расписание, чтобы я мог работать с полной серьёзностью с самого начала». Тони снисходительно выслушал меня и отмахнулся от моего вопроса с нарочито покровительственным жестом: «О, Карлос, не волнуйся; ты изменишься». Группа рассмеялась, а я остался в ярости. Терапия началась. Я действительно изменился и, как и большинство людей, прошедших через это, пришёл к тому, что считаю тот год самым важным в моей жизни.

Одного года, как бы он ни был насыщен, недостаточно, и вскоре Тони организовал «Обновления». Пятнадцать дней в октябре или апреле, когда любой, кто прошёл любой курс Садханы, мог вновь пережить атмосферу, взрастившую его первое преображение, и наметить новые продвижения вперёд. К тому времени Институт переехал в Лонавлу, в условия ветхой аскезы летней виллы и ужасных укусов огромных комаров, кишащих в сельской местности. Не малая заслуга Тони и его сотрудников в том, что они год за годом терпели постоянные тяготы временного жилья; и фактически это обстоятельство было упомянуто в их пользу в официальном отчёте, заказанном начальством. Я посетил два таких Обновления в Лонавле и, прощаясь с Тони после второго, полушутя сказал ему, что приеду снова только тогда, когда новое здание будет готово.

Это было в 1987 году. Обновление было назначено с 30 марта по 14 апреля. Жилые помещения для персонала, гостевые комнаты, кухня, столовая и главные залы были уже возведены и готовы к использованию. Правда заключалась в том, что я решил поехать в любом случае, так как пережил смутные времена и почувствовал необходимость вернуть себе покой и равновесие, которые, как подсказывал мне опыт, я связывал с Садханой. Я подал заявку немедленно, и ответом было письмо, которое я привёл здесь. 30 марта микроавтобус Садханы — ещё одно долгожданное приобретение для комплекса — забрал меня с железнодорожного вокзала Лонавла и отвёз в новое здание. Двадцать пять мужчин и женщин были готовы к курсу.

Затем произошла странная вещь. Настолько странная и столь нехарактерная для меня, что я долго колебался, прежде чем написать об этом здесь. Боюсь, некоторые читатели будут шокированы этим, и в любом случае это легко может показаться надуманным знанием задним числом или удобным пророчеством после свершившихся событий. Тем не менее, чувство было абсолютно сильным и ясным внутри меня, оно длилось все эти дни и имеет прямое отношение к этой книге, так что я чувствую себя обязанным перед собой и перед читателями изложить это здесь. Дело в том, что вскоре после моего приезда (я не могу определить точный момент или причину, но это было в самом начале курса) у меня возникло жуткое ощущение, определённое предчувствие, что Тони умрёт после этого Обновления и что этот последний курс станет его духовным завещанием для нас. Это звучало нелепо, и я никому об этом не говорил, но чувство никогда меня не покидало и привело меня к очень конкретному действию, без которого эта книга не была бы возможна. Я не планировал делать никаких записей во время курса, так как к тому времени я уже хорошо знал Тони, и я думал, что прямое слушание его, впитывание его идей и всей атмосферы, созданной его беседами, — это всё, что мне нужно, чтобы успокоить и укрепить мою душу. Но когда это странное убеждение, что это будет завещание Тони, овладело мной, я одолжил бумагу (странно, но я, который никогда никуда не ходит без бумаги, на этот раз не взял её с собой, так как не собирался ею пользоваться) и начал делать подробные записи на каждой встрече. Эти записи и лягут в основу этой книги.

Эти записи, конечно, мои записи, пропущенные через моё собственное восприятие и обусловленные моим личным пониманием Тони. Тони любил говорить, что когда он читал лекцию сотне человек, он читал сто разных лекций, поскольку каждый понимал его слова в соответствии с собственными устоявшимися способами мышления. Вода принимает форму сосуда, который она наполняет. Я хорошо это осознаю, и однажды в Лонавле я провёл маленький эксперимент. Тони вел диалог с нами около полутора часов, а затем объявил перерыв. Рядом со мной сидела монахиня (сестра), которая делала записи так же усердно, как и я. Я спросил её с той лёгкостью и доверием, которые Садхана порождает во всех её участниках: «Сестра, не обменяемся ли мы записями? Мне любопытно посмотреть, что ты записала о беседе Тони, а также узнать, что ты думаешь о моих записях». Она улыбнулась и протянула мне свою тетрадь. К счастью, у неё был ясный и красивый женский почерк, и я быстро пробежался по её страницам. У неё было больше трудностей с моими записями, так как я пожертвовал разборчивостью ради скорости (в этом я следую изречению Бетховена: «Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на неторопливый почерк»). Я наблюдал за ней с ожидающей улыбкой, пока она не закончила. Затем она подняла на меня глаза, и мы оба одновременно рассмеялись. Мы знали, почему смеёмся. Наши записи были настолько разными, что если бы третий человек прочёл их, не зная, что они произошли из одной и той же беседы, он бы подумал, что записи относятся к двум совершенно разным выступлениям. Она записала по-своему то, что поразило её, а я записал по-своему то, что поразило меня; и поскольку мы были совершенно разными людьми, наши записи тоже были совершенно разными.

Я первый признаю это ограничение и чётко заявляю о нём здесь, в самом начале. Но тогда, с той же искренностью, я хочу заявить о своём праве на достаточно близкое приближение к мысли Тони. Я делаю это, цитируя его слова, сказанные мне при случае, слишком важном для меня, чтобы когда-либо стереться из памяти. Во время одного из моих Обновлений с ним, после долгой личной беседы с ним наедине, в которой я изложил для его комментариев весь мой духовный путь с момента первой Садханы, он сказал мне следующие точные слова: «Многие люди прошли через мои руки, Карлос, но ты — единственный человек, кто полностью понял меня и мои принципы до их конечных последствий». Я понимал, что он имел в виду, и очень дорожил этим комплиментом. Это ни в коем случае не делает меня идеальным «садханитом» и не даёт мне никакого преимущества перед кем бы то ни было. Было бы глупо с моей стороны даже думать об этом. Я также слышал, как Тони выделял по именам некоторых мужчин и женщин как особенно преуспевших в Садхане, в то время как моё имя он не упоминал. Пусть всё будет сказано ясно. Результат для меня таков, что без выстраивания иерархии и предпочтений, и в рамках неизбежных ограничений, присущих задаче изложения мысли одного человека другим, мне, возможно, позволено верить, что моя попытка передать учение Тони окажется достойной его.

Он сам сказал мне в Лонавле, когда я уговаривал его систематически изложить все свои мысли и опыт в формальной книге: «Я не писатель. Я рассказчик, и именно так меня представляют в Америке: Отец Энтони де Мелло, рассказчик. Я пишу истории и размышления, но не эссе или трактаты. Моё письмо открыто… и пусть читатель сам делает свои выводы». Он даже пошутил со мной тогда на испанском, который он прекрасно знал и на котором, как он тоже знал, слово «рассказчик» переводится как «cuentista», что также означает «хвастун» или «враль». И он был готов применить оба значения к себе. Это, конечно, добавляет ещё одну трудность к моему предприятию. Я берусь за то, чтобы довольно систематично описать мысли человека, который сам отказывался это делать. Те, кто знал его, смогут мысленно перевести обратно от утверждений к историям и сделать свои собственные выводы, как того хотел бы Тони.

Тони открыто говорил, что каждый его курс, семинар, конференция были в равной степени для него самого, как и для участников. Он рос через них, прояснял свои мысли, обострял свои чувства, закалял свой ум… и, конечно, получал огромное удовольствие. Он вкладывал всю душу в каждый обмен мнениями и развивал свои дары, используя их. Он часто говорил, что если другие занимались Садханой месяц, шесть месяцев, девять месяцев, то он занимался ею всю жизнь. Он учился на практике. И именно в этом же духе я взялся за написание этой книги. Писая о учении Тони, я хочу глубже усвоить его сам. Когда я прощался с ним в апреле, он сказал мне: «Обязательно приезжай в следующем году на Обновление. Мы должны договориться встречаться каждый год, Карлос». Я заверил его, что у меня есть полное намерение приехать снова, и он знал, что я говорю искренне.

Теперь больше не будет Обновлений с Тони. Всё, что у меня осталось (помимо, конечно, того, что уже благотворно вошло в мою сущность), — это мои воспоминания и мои записи. Я хочу извлечь из них максимум пользы, и поэтому я поставил перед собой задачу перечитывать их снова и снова, любить их, усваивать, приводить в некоторый порядок и, наконец, излагать их в этой книге. Таким образом, эта книга предназначена как для меня, так и для любого другого. Это занятие является исцелением и руководством высшего порядка для меня в моих собственных непреходящих потребностях. Что бы эти страницы ни делали для других, они обновят во мне тот плод, который я поехал искать в Лонавле и который я в последний день Обновления суммировал для Тони так: «На этот раз в Садхане я обрёл радостное подтверждение правильности моего образа жизни; большую ясность, чтобы видеть, и силу, чтобы жить, в степени, далеко превосходящей мои ожидания». Если писание — это терапия, то эта книга — моя Садхана.

Нет записей